История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

По прибытии в Бонн к ним присоединился ещё один легион, что, удвоив их численность, во столько же увеличило и позор. А поскольку весть об этом событии разнеслась по округе, те, кто ещё недавно трепетал при имени римлян, стекались из окрестных деревень, чтобы увидеть пленные легионы, и с жадностью наслаждались неожиданным зрелищем. Можно представить, насколько горьки были для пленников оскорбления, которые им приходилось сносить. Большой отряд пицентинской конницы не выдержал и, презрев угрозы и обещания командующего, отправился в Могонтиак [Майнц]. По пути они встретили убийцу Симулы и пронзили его стрелами, тем самым впервые заявив о возвращении к долгу. Легионы же продолжили путь и разбили лагерь под Тревером [Триром].

Цивилис и Классик, упоённые успехом, совещались, отдать ли на разграбление город Колонию Агриппину [Кёльн]. Жестокость и жажда добычи толкали их к этому, но благоразумие удерживало. Они понимали, что, создавая новую империю, ничто не принесёт им большей пользы, чем репутация милосердия. Кроме того, в сердце Цивилиса говорила благодарность: его сын, оказавшийся в Кёльне в начале волнений, не испытал от горожан ничего, кроме доброго обращения.

Однако племена по ту сторону Рейна ненавидели этот город, чьё могущество и стремительный рост вызывали у них подозрения; они желали либо сделать его общим пристанищем для всех германцев, либо разрушить, чтобы рассеянные убии больше не могли причинять им беспокойства. Тенктеры отправили в Кёльн послов с изложением своих требований, и самый дерзкий из них произнёс следующую речь:

«Мы благодарим богов нашей общей родины, и прежде всего Марса, величайшего из богов, за то, что вы вернулись в лоно германского народа, и поздравляем вас с обретением свободы, которая сделала вас равными нам. Ибо до сего дня римляне запрещали нам пользоваться реками, землёй и почти самим небом: они прерывали всякое общение между нами или, что ещё невыносимее для людей, рождённых для оружия, позволяли нам встречаться и вести переговоры лишь безоружными и почти нагими, под надзором стражников, чьей алчности приходилось платить дань. Но дабы наша дружба и союз были вечными, вот условия, которые мы уполномочены вам предложить:

– Разрушьте стены вашей колонии – они опора и поддержка рабства. Даже самые отважные звери, запертые в загоне, забывают о своей гордости.

– Перебейте всех римлян в вашей земле. Свобода несовместима с господами, привыкшими тиранить вас.

– Разделите между собой имущество убитых, дабы никто не мог отделить свою судьбу от общей участи.

– Пусть нам всем будет дозволено селиться и передвигаться по обоим берегам реки, как во времена наших предков. По праву природы солнце и свет принадлежат всем людям, а земли – храбрым.

– Вернитесь к нравам и обычаям отцов и отрекись от удовольствий, которые расслабляют дух и служат римлянам лучше оружия в их завоеваниях.

Став вновь истинными германцами, без примеси чужой крови, без следа рабства, вы либо сохраните равенство с другими народами, либо даже будете повелевать ими».

Кёльнцы попросили время на размышление. Поскольку, с одной стороны, страх перед будущим мешал им принять предложенные условия, а с другой – настоящая необходимость не позволяла отвергнуть их, они дали уклончивый ответ, частично угождая тенктерам, но не связывая себя окончательно с римлянами. Их ответ звучал так:

«Как только нам представился случай обрести свободу, мы ухватились за него с большим рвением, чем осмотрительностью, желая соединиться с вами и прочими германцами, нашими братьями. Что касается стен нашего города, разумнее их укрепить, нежели разрушать, пока римские войска собираются, чтобы напасть на нас. Если среди нас и были чужеземцы из Италии или провинций, война унесла их, или же каждый вернулся на родину. Те же, кто был поселен здесь ранее и породнился с нами через браки, считают этот город своей отчизной – и мы не считаем вас настолько несправедливыми, чтобы принуждать нас убивать отцов, братьев и детей. Мы сбросили ярмо податей и налогов. Мы согласны на свободное передвижение через реку, если только переходы будут совершаться днём и без оружия – это необходимая мера, пока новое положение дел не устоится. Мы полагаемся на суд Цивилиса и Веледы, и договор будет заключён под их властью.»

Этот ответ успокоил тенктеров; к Цивилису и Веледе были отправлены послы, которые одобрили план, предложенный жителями Кёльна.

Цивилис, опираясь на новых союзников, принялся склонять на свою сторону соседние племена или силой подчинять тех, кто оказывал сопротивление. Он захватил земли суницев [4] и набрал из их молодежи когорты. Когда он готовился идти дальше, Клавдий Лабеон с войсками, наспех собранными среди нервиев, тунгров и бетуасов, выступил ему навстречу и остановил его у моста через Маас [5]. Благодаря выгодной позиции он храбро выдерживал бой, пока германцы, переплыв реку, не зашли ему в тыл. В то же время Цивилис – то ли по внезапному порыву отваги, то ли заранее сговорившись – подошел к тунграм и громко воскликнул:

«Мы взялись за оружие не для того, чтобы батавы и треверы господствовали над другими народами. Такая надменность нам и в мыслях не приходила. Примите наш союз: я готов перейти на вашу сторону, хотите ли вы видеть меня вождем или простым воином».

Эта ловкая речь произвела впечатление на толпу, и воины, к которым он обращался, уже вкладывали мечи в ножны, когда Кампаний и Ювеналий, первые среди тунгров, предложили Цивилису подчинение всего народа. Лабеон бежал, не дожидаясь окружения. Бетуасы и нервии последовали примеру тунгров, и Цивилис, усилившись войсками этих трех племен, достиг вершины славы и могущества: перед ним склонялись все – добровольно или по принуждению.

Между тем Сабин с его лангрцами не добился такого же успеха. Уничтожив памятники союза с римлянами – бронзовые таблицы и колонны с выгравированными условиями договора, – он публично принял имя Цезаря. И словно это имя, позорно им присвоенное, передало ему великие качества завоевателя, который его носил, он с самоуверенностью повел против секванов, верных союзников Рима, толпу своих плохо вооруженных и недисциплинированных соплеменников. Секваны не уклонились от боя и одержали победу. Сабин в несчастье проявил столько же малодушия, сколько прежде – самонадеянности в дни успеха. Он бежал в загородный дом, поджег его, чтобы все поверили в его гибель, и скрылся в подземных пещерах, где провел девять лет со своей знаменитой женой Эппониной. Мы расскажем об их удивительных приключениях и печальной участи, когда придет время.

Известия о крупных успехах Цивилиса, еще более раздутые молвой, вызвали сильное беспокойство у Муциана. Он назначил двух прославленных военачальников – Анния Галла и Петилия Цериала – командовать один в Верхней, другой в Нижней Германии, но все же опасался, что они не справятся с такой важной войной. Поэтому он подумывал лично отправиться туда, взяв с собой Домициана, которого считал нужным держать под присмотром. Но если он покинет Рим, нужно было обеспечить спокойствие столицы, а он сильно не доверял Аррию Вару и Антонию Приму. Сначала он отстранил Вара от командования преторианской гвардией, а в утешение назначил его начальником продовольствия – почетная, но невоенная должность. Опасаясь, что Домициан, благоволивший к Вару, воспримет это как оскорбление, он сделал префектом претория Арретина Клемента, родственника императорской семьи, пользовавшегося расположением юного принца. Отец Клемента занимал эту должность при Калигуле, и Муциан утверждал, что солдаты охотно подчинятся сыну того, кого прежде видели своим начальником. Так Клемент, хотя и был сенатором, стал префектом преторианских когорт. Он – первый в своем сословии, кто получил эту должность, ранее предназначенную только для всадников.

Антоний Прим не имел никакого титула, который можно было бы у него отнять. Но любимый солдатами, исполненный гордости, не терпевшей ни равных, ни тем более начальников, он мог вызвать беспорядки в Риме, если бы над ним не было власти, его сдерживающей. Муциан даже не позволил Домициану включить его в число сопровождающих в германском походе. Возмущенный Прим отправился к Веспасиану, но был принят не так благосклонно, как надеялся.